Автор: Чтец Алексей Волков
Фото: Екатерина Григорьева
Смирение не делает человека серым – оно делает его живым
В отрывке из Второго послания к Коринфянам апостол Павел затрагивает тему, которая всегда остается болезненно актуальной: похвала и желание «показать себя». Он вспоминает о высочайшем духовном опыте – видениях и откровениях, но тут же говорит, что хвалиться этим неполезно, и противопоставляет тщеславию то, что в христианстве называется смирением. И важно понять: смирение здесь не про внешнюю скромность и не про самоунижение, а про внутреннюю правду и мир.
Апостол пишет: Неполезно хвалиться мне; ибо я приду к видениям и откровениям Господним. Знаю человека во Христе, который… четырнадцать лет тому назад восхищен был до третьего неба (2 Кор. 12:1-2).
Что такое «третье небо»? В древнем представлении о мире говорили как бы о нескольких «небах». Первое – то, которое мы видим: наше обычное небо. Второе – ангельский мир. Третье – Царствие Небесное, рай. А о Боге говорили как о пребывающем на «небе небес», то есть выше всего, в реальности, которую мы словами не можем описать или как то выразить.
Павел продолжает: …[человек] восхищен был в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать (2 Кор. 12:4). И мы понимаем, что речь, конечно, о самом апостоле Павле: он и исцелял, и чудеса были, и такая глубина духовной жизни, о которой другим даже трудно помыслить.
Но дальше он делает шаг, который многое открывает: Таким человеком могу хвалиться; собой же не похвалюсь, разве только немощами моими (2 Кор. 12:5). Потому что само желание «хвалиться» – это то, что мы обычно называем тщеславием; рядом с таким состоянием стоит и гордость. А что этому противоположно? Смирение.
И вот здесь у нас часто начинается путаница. Как мы обычно представляем смирение? Либо как вечное: «это не я, я плохой, я недостоин», даже когда человек реально сделал что-то доброе, помог, потрудился, выдержал. Либо как попытку «оттолкнуть» всякую мысль о том, что я сделал что-то хорошее: «Да нет, это вообще случайно, да что вы, да это не я…» Но нередко это не смирение, а ложное смирение, когда человек постоянно поливает себя грязью, подчеркивает свое «ничтожество», нарочито ходит угрюмым, будто бы обязан смотреть в пол и всем видом доказывать, что он «самый недостойный». К христианскому смирению это не имеет никакого отношения.
Если Бог дал сделать доброе – не надо отрицать, что доброе произошло. Бог дал людей, обстоятельства, расположение сердца, силы – это реальность, и она не требует театральной игры. Просто стоит акцентировать внимание на другом: да, я участвовал, да, я делал, но я вижу, что без Бога ничего бы не получилось. И тогда вместо внутренней войны с похвалой рождается простое: «Господи, спасибо Тебе. Я вижу, что это Ты мне помог».
Если вслушаться, даже в самом слове «смирение» слышится «мир»: смирность, мирность. Смирение – это в первую очередь мир как состояние примирения. Примирение с собой, примирение с Богом, примирение с людьми. Это не про то, чтобы сломаться и сказать: «Ну ладно, Господи, Ты меня победил, деваться некуда». Смирение – состояние активное. Человек может оказаться во тьме, в тяжелой среде, в дурном обществе – и не просто унывать, что «так вышло», а понять: если Господь меня сюда поставил, значит, я должен принести сюда свет, мир, быть здесь посланником, насколько могу.
Есть и еще интересный подход к пониманию смирения. По-латыни «смирение» – humilitas, а корень там тот же, что и в humus: земля, почва, «гумус», плодородный слой. Очень точное сравнение. Землю мы поливаем, удобряем, кидаем туда семена. Иногда плуг ее буквально ранит: вспахивает, переворачивает, разрезает. Но земля всё это принимает и именно поэтому дает плод. Человек становится смиренным, когда он способен принять и хорошее, и тяжелое, и то, что Бог с ним делает, не ожесточаясь и не ломаясь, но понимая: раз это попущено, значит, может родиться плод.
Об этом интересно пишет святитель Феофан Затворник в одном из писем. Он говорит: «Удивляюсь, вы поехали лечить ревматизм грязевыми ваннами – и не жалуетесь. А когда на вас “льют помои”, чтобы исцелить душу от ее недостатков, вы жалуетесь». Постановка жесткая, но точная. Есть трудности, которые мы выбираем сами: подвиги, упражнения, дела, где нам даже самолюбие помогает – потому что «я решил», «я молодец», «я справляюсь». А есть то, что Бог допускает без нашего согласия: неприятные обстоятельства, люди, которые говорят грубо, ситуации, где тебя унижают, обесценивают, не понимают. И внутри сразу поднимается: «Господи, почему я здесь? Почему не там, где легче? Почему не среди хороших людей?» Мы ведь часто хотим, чтобы нас «на руках носили».
И вот смирение в живом виде появляется там, где человек постепенно понимает: Господь поставил меня здесь не случайно. Может быть, чтобы я научился любить. Может быть, чтобы я не сломался и не ожесточился. Может быть, чтобы я стал для кого-то опорой и внес хоть немного мира. Тогда отношение меняется: не «я вынужден так жить, потому что я плохой», а «Господи, я Тебе верю. Если Ты хочешь, чтобы из меня что-то выросло, чтобы я стал этой “землей”, которая принесет плод, я согласен. Только будь рядом, потому что самому тяжело».
Само состояние смирения вообще очень трудно описать формулой. Пока человек не переживет это внутри, он будет понимать только слова. Поэтому и полезны такие образы и подсказки: мир, почва, принятие, плод.
Кстати, очень живо о смирении пишет Клайв Стейплз Льюис в произведении «Просто христианство». Он замечает: «Не думайте, что настоящее смирение – вкрадчивость и елейность, нарочитое подчеркивание собственного ничтожества. Встретив действительно смиренного человека, вы, скорее всего, подумаете, что он веселый, умный парень, который проявил неподдельный интерес к тому, что вы говорили ему. А если он не понравится вам, то, наверное, потому, что вы ощутите укол зависти к человеку, который способен так легко и радостно воспринимать жизнь. Он не думает о своем смирении; он вообще не думает о себе. Если кто-то желает стать смиренным, я могу подсказать ему первый шаг: осознайте свою гордость. Этот шаг будет и самым значительным. По крайней мере, ничего нельзя предпринять, пока он не сделан. Если вы думаете, что не страдаете гордыней, значит, вы действительно ею страдаете».
Смирение – это, по сути, реализм. Реальное видение себя: вот какой я есть, со всеми «за» и «против». Без мифа о собственной святости, но и без спектакля самоунижения. «Господи, вот я такой. Я хочу жить, хочу радоваться, хочу быть деятельным. Хочу жить так, как Ты хочешь». Это и есть здоровая духовная трезвость.
Есть и еще одна глубина смирения – когда человек настолько видит вокруг действие Бога, Его красоту и благость, что себя почти перестает замечать. Представьте: вы долго шли, пробирались через грязь и болота, устали, измазались, еле доползли – и вдруг перед вами раскрывается великолепный вид: горы, равнины, цветы, воздух, простор, красота. Вы ведь в этот момент не будете думать: «Сейчас сделаю селфи, какой я красивый и как героически дошел». Вы будете смотреть и радоваться тому, что Бог сотворил такую красоту и что вам это открыто.
И вот такого смирения – живого, активного, мирного, трезвого – очень хочется пожелать всем нам. Чтобы мы учились видеть, как Бог действует в нашей жизни, учились доверять Ему и принимать то, что Он допускает, так, чтобы из этого рождался плод, а не ожесточение. Чтобы Господь хранил нас и растил смирение в нашем сердце.
